Casinosuperstitions.com/

Top casinosuperstitions.com/ played with celebrities.

Http://smmct.org.uk

Of course, the quality also plays an important role - http://smmct.org.uk.



  ГЛАВА X МОРСКАЯ ВОЙНА В СЕВЕРНОЙ АМЕРИКЕ И ВЕСТ-ИНДИИ (1778-1781). — ЕЕ ВЛИЯНИЕ НА ХОД АМЕРИКАНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. — МОРСКИЕ СРАЖЕНИЯ ПРИ ГРЕНАДЕ, ДОМИНИКЕ И В ЧЕСАПИКСКОЙ БУХТЕ 15 апреля 1778 г. адмирал д'Эстен отплыл из Тулона к Американскому континенту, имея под своей командой двенадцать линейных кораблей и пять фрегатов. С ним в качестве пассажира был посланник, аккредитованный при конгрессе и имевший инструкцию отклонять все просьбы о субсидиях и избегать каких бы то ни было определенных обязательств по вопросу о завоевании Канады и других британских владений. «Версальский кабинет, — говорит один французский историк, — не печалился о том, что Соединенные Штаты имели поблизости от себя причину беспокойства, которая заставляла их сильнее чувствовать ценность союза с Францией» (СНОСКА: Мartin, History of France). Признавая великодушные симпатии многих французов к их борьбе, американцы не должны в то же время закрывать глаза на корыстные побуждения французского правительства. Да и нельзя ставить ему это в вину, ибо сообразоваться прежде всего с французскими интересами было его долгом. Д'Эстен подвигался весьма медленно. Говорят, что он тратил много времени на учения, притом даже бесполезные. Как бы то ни было, он достиг места своего назначения, мыса Делавэр, только 8 июля, употребив на переход двенадцать недель, из которых четыре были потрачены на достижение Атлантики. Английское правительство имело сведения о целях его плавания, и вслед за отозванием своего посланника из Парижа тотчас же послало в Америку приказ очистить Филадельфию и сосредоточить силы в Нью-Йорке. К счастью для англичан, движения лорда Гоу отличались энергией и системой, которых не имел д'Эстен. Прежде всего, собрав свой флот и транспорты в Делавэрской бухте и затем поспешив с погрузкой необходимых материалов и запасов, он оставил Филадельфию, как только армия выступила оттуда к Нью- Йорку. Десять дней понадобились для достижения устья бухты (СНОСКА: Эта медлительность была вызвана штилями. Депеша Гоу в Gentlemans Magazine, 1778), но он отплыл оттуда 28 июня, за десять дней до прибытия д'Эстена, хотя более чем через десять недель после его отплытия. По выходе в море флот был в два дня донесен попутным ветром до Сэнди Гука (Sandy Hook). Война неумолима: добыча, которую д'Эстен упустил своей медлительностью, помешала его попыткам нападения на Нью-Йорк и Род-Айленд. Через день после прибытия Гоу в Сэнди Гук английская армия достигла высот Нэвзинка (Navesink), после трудного похода через Нью-Джерси, где ее преследовали по пятам войска Вашингтона. При энергичном содействии флота она была доставлена в Нью-Йорк 5 июля, и тогда Гоу отправился обратно, чтобы преградить вход в порт французскому флоту. Так как никакого сражения не последовало, то мы не будем приводить подробностей его деятельности, но заметим только, что весьма полное и интересное описание ее, составленное офицером флота, можно найти в сочинении Еkins «Naval Battles». Следует, однако, обратить внимание на сочетание энергии, мысли, искусства и решительности, высказанных адмиралом. Стоявшая перед ним задача состояла в защите судоходного прохода шестью 64-пушечными кораблями и тремя 50- пушечными против восьми кораблей, имевших семьдесят четыре или более пушек, трех 64-пушечных и одного 50-пушечного, — т.е., можно сказать, против силы, почти вдвое превосходившей его собственную. Д'Эстен стал на якорь вне бухты, к югу от Гука, 11 июля и остался там до 22-го, занятый промером бара и выказывая все признаки решимости войти в бухту. 22-го сильный северо-восточный ветер, совпавший с приливом, поднял глубину воды на баре до тридцати футов. Французский флот поднял якоря и стал выбираться на ветер, к пункту, удобному для перехода через бар. Но затем храбрость оставила д'Эстена под влиянием предостережений лоцманов: он отказался от атаки и спустился к югу. Морские офицеры не могут не сочувствовать этим колебаниям моряка, не решившегося оставить без внимания советы лоцманов, особенно у незнакомого ему берега; но такое сочувствие не должно закрывать их глаза на проявления характеров высшего типа.. Пусть всякий сравнит действия д'Эстена при Нью- Йорке с действиями Нельсона под Копенгагеном и при Ниле или с действиями Фаррагута при Мобиле и порте Гудзон, и сравнительная слабость французского начальника — как военного вождя, руководимого только военными соображениями, — становится очевидной. Нью-Йорк был средоточием британской силы. Его падение неизбежно должно было сократить длительность войны. В оправдание д'Эстена нужно, однако, помнить, что над ним тяготели и иные соображения, кроме военных.. Французский адмирал, без сомнения, имел инструкции, подобные инструкциям французского посланника, и он, вероятно, рассуждал, что Франция ничего не выиграет от падения Нью-Йорка, которое могло бы привести к миру между Америкой и Англией и дать последней возможность обратить всю свою мощь против его страны. И не столь важная причина была бы достаточна для того, чтобы положить конец его колебаниям в вопросе о том, следовало ли ему рисковать проведением своего флота через бар. Гоу был счастливее д'Эстена, не имея противоречивых целей. Успев выйти из Филадельфии и спасти Нью-Йорк благодаря быстроте своих действий, он должен был впоследствии совершить еще один подвиг — спасти Род-Айленд, благодаря той же быстроте. Рассеянные военные корабли флота, посланного из Англии, начали теперь прибывать. 28 июля Гоу был извещен, что французский флот, ушедший сначала к югу, теперь направлялся к Род-Айленду. Через четыре дня его флот был готов выйти в море, но вследствие противных ветров только к 9 августа достиг мыса Юдифь. Здесь он стал на якорь и узнал, что д'Эстен прошел батареи днем раньше и стал на якорь между Гульдскими и Каноникутскими островами (Gould and Canonicut Islands) (СНОСКА: Большая часть источников говорит: между островами Goat и Canonicut; но указанная нами позиция кажется более вероятной. Названия «Goat» и «Gould» (часто пишется «Gold») легко смешиваются.. Когда настоящий труд был уже написан, автору удалось видеть найденную в Париже рукописную карту того времени, на которой якорная стоянка обозначена близ Каноникутских островов и на траверзе гавани острова Костер Харбор (Coaster Harbor Island); последний отмечен, как «L'Isle d'Or ou Golde Isle». Эскиз карты, хотя и точный в ее главных деталях, кажется, всего более свидетельствует о своей подлинности ошибками, естественными для автора-иностранца, составлявшего ее в условиях неспокойной двадцатичетырехчасовой стоянки). Сиконнетский (Seakonnet) и Западный проходы также были заняты французскими кораблями, и флот был готов поддержать американскую армию в нападении ее на британские укрепления. Прибытие Гоу довело численность английского флота всего лишь до двух третей французского, но все же опрокинуло планы д'Эстена. При преобладавших летом юго-западных бризах, дувших прямо в бухту, противник мог предпринять любые попытки. В эту самую ночь ветер неожиданно переменился на северный, и д'Эстен тотчас же снялся с якоря и вышел в море. Гоу, хотя и озадаченный этим непредвиденным поступком, — ибо он не чувствовал себя достаточно сильным для атаки, — также поднял паруса, чтобы занять наветренное положение. Следующие двадцать четыре часа прошли в маневрировании противников для занятия выгоднейшей позиции, но ночью 11 августа сильный шторм рассеял флоты. Суда обеих сторон сильно пострадали, причем, в числе других, французский флагманский корабль «Лангедок» (Languedoc) (90-пушечный) потерял все свои мачты и руль. Немедленно после шторма два английских 50-пушечных корабля напали в боевом порядке, один — на «Лангедок» (Languedoc), а другой — на 80-пушечный «???» (Tonnant), сохранивший только одну мачту. При таких условиях оба английских корабля атаковали противников. По наступлении ночи они, однако, прекратили бой, намереваясь возобновить его утром. Но когда наступило утро, подошли другие французские корабли, и случай был уже упущен. Поучительно, что один из капитанов упомянутых английских кораблей был Готэм (Hotham), который в звании адмирала Средиземноморского флота, семнадцать лет спустя, так рассердил Нельсона своим хладнокровным удовлетворением после взятия всего двух кораблей: «Мы должны быть довольны, мы сделали свое дело очень хорошо». Этот именно факт и вызвал характерное изречение Нельсона: «Если бы мы взяли десять кораблей и позволили бы ускользнуть от нас одиннадцатому, будучи в состоянии взять и его, то я никогда бы не сказал, что дело сделано хорошо». Англичане опять ушли в Нью-Йорк. Французы снова собрались близ входа в Наррагансеттскую бухту, но д'Эстен решил, что не может оставаться там вследствие повреждения его судов, и, в связи с этим, отплыл в Бостон 21 августа.. Род-Айленд был, таким образом, оставлен англичанам, которые удерживали его еще в течение года, очистив его затем по стратегическим причинам. Гоу, со своей стороны, быстро отремонтировал свои корабли и снова отплыл к Род-Айленду, когда услышал, что французы были уже там, но, узнав от встречного судна, что они идут в Бостон, он последовал за ними в эту гавань. Однако позиция их в этой гавани была настолько сильной, что он не решился атаковать их. Приняв в соображение его вынужденное возвращение в Нью-Йорк, необходимость ремонта и тот факт, что он подошел к Бостону только четырьмя днями позже французов, можно поверить, что Гоу до конца действовал с той активностью, которая характеризовала начало его операций. Враждебные флоты едва ли обменялись хоть единым выстрелом, но, в общем, слабейший определенно превзошел в военном искусстве сильнейшего. За исключением маневров, имевших целью занятие наветренного положения после того, как д'Эстен оставил Ньюпорт (они до нас не дошли), и диспозиций Гоу для отражения атаки, ожидавшейся им в Нью-Йоркской бухте, уроки этих операций не тактические, а стратегические, и приложимы к условиям наших дней. Главный между ними — это, без сомнения, ценность быстроты и бдительности, соединенных со знанием своего дела. Гоу узнал об угрожавшей ему опасности по известиям из Англии, полученным им через три недели после того, как д'Эстен отплыл из Тулона. Он должен был собрать свои крейсера из Чесапика и других мест, привести свои линейные корабли из Нью-Йорка и Род- Айленда, погрузить необходимые запасы для армии в десять тысяч человек, спуститься вниз по Делавэру, что неизбежно занимало десять дней, — и вернуться кружным путем в Нью-Йорк. Д'Эстен явился на десять дней позже него к Делавэру, на двенадцать дней к Сэнди-Гуку и только на один день опередил его в Ньюпорте, где простоял десять дней перед гаванью, прежде чем решился войти в нее. Один из офицеров английского флота, рассказывая о неутомимой деятельности между 30 июня, когда английская армия достигла Нэвзинка, и прибытием французского флота 11 июля, говорит: «Лорд Гоу, как всегда, лично присутствовал повсюду и этим воодушевлял и ускорял работу офицеров и матросов». Этим качеством он представлял резкий контраст со своим милым, но ленивым братом, генералом Гоу. Те же самые трудолюбие и бдительность отмечали остальные его операции. Как только французские корабли удалились в южном направлении, за ними последовали разведывательные корабли, и тем временем продолжалась подготовка судов (главным образом брандеров) для преследования. Последний корабль из Англии, присоединившийся к эскадре Гоу, перешел через бар у Нью-Йорка 30 июля. 1 августа флот был готов для выхода в море с четырьмя брандерами. Противный ветер замедлил его дальнейшее движение, но, как было сказано, он пришел в Ньюпорт только через день после входа в этот порт неприятеля, чему его сравнительно слабая эскадра все равно не смогла бы помешать. Но, не имея возможности атаковать неприятеля, он помешал достижению его целей одним своим присутствием. Едва д'Эстен вошел в Ньюпорт, как уже пожелал сам выйти оттуда. Стратегически позиция Гоу была превосходна. Благодаря его наветренному положению по отношению к господствовавшим ветрам и трудности вывода кораблей через узкий вход в гавань, французские суда подверглись бы нападению поодиночке, если бы решились на такой маневр; с другой стороны, если бы, по несчастью, ветер сделался попутным, то адмирал рассчитывал, что его искусство спасет эскадру. Купер в одном из своих романов, «Два адмирала», заставляет своего героя говорить придирчивому другу, что если бы он не встретился с удачей, то не смог бы воспользоваться ею. Вылазка французов, последовавший затем шторм и причиненные им аварии — все это составляет то, что обыкновенно называют удачей; но если бы не было угрожавшего им присутствия Гоу близ мыса Юдифь, то они отстоялись бы во время шторма на якорях в гавани. Энергия Гоу и его вера в себя, как моряка, привели его на путь удачи, и несправедливо было бы отрицать, что этой удачей он в немалой степени был обязан своей активной деятельности. Без него шторм не спас бы британских сил в Ньюпорте (СНОСКА: Прибытие французского флота к берегам Америки представляет большое и поразительное событие, но операциям его вредило много непредвиденных и неблагоприятных обстоятельств, которые, хотя и не сводят на-нет заслуги и добрые намерения нашего великого союзника, тем не менее в значительной степени уменьшают важность его участия. Продолжительность перехода в первом случае была огромным несчастьем, ибо, если бы длительность этого перехода была нормальной, то лорд Гоу с британскими военными кораблями и со всеми транспортами, стоявшими на реке Делавэр, должен был бы неизбежно попасть в руки своего противника, и сэр Генри Клинтон имел бы большую удачу, чем та, которая обыкновенно выпадает на долю людей его профессии при таких обстоятельствах, если бы он и его войска не разделили бы, по крайней мере, судьбы Бургойна. За длительным переходом графа д'Эстена последовали неблагоприятные для нас обстоятельства при Гуке, которые повредили нам в двух отношениях, — во- первых, расстроив наше предприятие против Нью-Йорка и кораблей и войск, там находящихся, и, во-вторых, задержав д'Эстена необходимостью произвести промер глубин на баре, что было необходимо для входа его в Нью-Йоркскую гавань. К тому же, после того как составлен был план нападения на Род- Айленд, и уже в самый момент его исполнения, опять случилась неудача: лорд Гоу с британскими кораблями должен был своим появлением произвести только диверсию и отвлечь французский флот от острова, а между тем граф не возвратился 17-го числа к острову, хотя был отвлечен от него 10-го; вследствие этих обстоятельств береговые операции замедлились, и все предприятие оказалось под угрозой прибытия эскадры Байрона» (Письмо Вашингтона от 20 августа 1778 г.)). Д'Эстен, исправив свои корабли, отплыл со всей своей эскадрой к Мартинике 4 ноября. В тот же день командор Готэм вышел из Нью-Йорка на Барбадос с пятью 64-пушечными и 50-пушечными кораблями, конвоируя пять тысяч солдат, предназначенных для завоевания острова Санта-Лючиа. На пути сильный шторм нанес французскому флоту больший ущерб, чем английскому, и французский флагманский корабль потерял свои грот- и бизань-стеньги. Эта потеря и тот факт, что двенадцать ненагруженных военных кораблей достигли Мартиники только днем раньше, чем конвой из пятидесяти девяти английских транспортов достиг Барбадоса, расположенного на сто миль дальше, свидетельствует о плохом знании французами своей профессии, что служит иной раз решающим фактором в морской войне. Адмирал Баррингтон, командовавший на Барбадосе, проявил такую же энергию, как и Гоу. Транспорты прибыли 10-го; войска были оставлены на них, отплыли утром 12-го к Санта-Лючии и стали там на якорь 13-го в три часа пополудни. В тот же вечер была высажена на берег половина войск, а остальные высадились на следующее утро. Они тотчас же захватили лучший порт, к которому адмирал был готов двинуть транспорты, когда появление д'Эстена помешало ему. Всю эту ночь транспорты верповались за военные корабли, и последние стали на якорь поперек входа в бухту, причем особенное внимание было обращено на то, чтобы усилить оконечности линии и помешать неприятелю пройти внутрь со стороны наветренного конца, как сделали это английские корабли несколько лет спустя, в сражении при Ниле. Французский флот более чем вдвое превосходил английский, и если бы последний был уничтожен, то транспорты и войска попались бы в ловушку. Д'Эстен спускался два раза вдоль английского строя с севера на юг, обстреливая его с дальней дистанции, но не стал на якорь. Отказавшись затем от своих намерений против флота, он прошел к другой бухте, высадил на берег отряд французских солдат и напал на позицию, занятую английскими войсками. Потерпев и здесь неудачу, он удалился к Мартинике, и французский гарнизон, который был прогнан в глубь острова, сдался. Едва ли необходимо указывать на замечательную быстроту действий адмирала Баррингтона, которой, так же как и искусству своих диспозиций, англичане были обязаны этим ценным стратегическим успехом, ибо таковым он, несомненно, являлся. Санта-Лючиа был следующим островом, расположенным на юг от Мартиники, и гавань Грозило (Gros Ilot) на северной оконечности его была особенно хорошо приспособлена к наблюдению за французской базой в Форт-Рояле — главной станции французов в Вест-Индии.. Отсюда Родни преследовал их перед своим большим сражением в 1782 г. Отсутствие точных сведений заставляет колебаться в вопросе об осуждении д'Эстена за эту обидную неудачу. Его ответственность зависит от ветра, который мог быть слаб под берегом, и от того, мог ли он стать на якорь. Остается, однако, тот факт, что, пройдя дважды вдоль линии неприятеля на расстоянии пушечного выстрела, он все-таки не заставил его принять решительный бой. Его поведение критиковалось великим Сюффреном, бывшим тогда одним из его капитанов. Англичане, таким образом, вознаградили себя за потерю Доминики, взятой 8 сентября французским губернатором Вест-Индских островов. Так как там не было английской эскадры, французы не встретили никаких затруднений.. Значение Доминики для французов уже указывалось. И необходимо здесь воспользоваться примерами судьбы этого острова и острова Санта-Лючиа для подтверждения сказанного выше о том, что обладание этими малыми островами зависело исключительно от превосходства на море. От усвоения этого принципа тем или иным лицом зависит правильное отношение его к следующему предприятию д'Эстена, которое мы сейчас изложим. Шесть месяцев почти полного спокойствия последовали за делом при Санта- Лючии. Англичане были усилены флотом Байрона, который принял главное командование. Но численный перевес остался все-таки за французским флотом, так как к нему присоединились еще десять военных кораблей. Около середины июня Байрон отплыл со своим флотом, чтобы охранять большой конвой торговых судов, направлявшихся в Англию, пока они не отойдут от островов. Д'Эстен послал тогда очень маленькую экспедицию, которая 16 июня 1779 г. с легкостью захватила Сен-Винсент, и 30 июня он отплыл со всем своим флотом для нападения на Гренаду. Став на якорь у Джорджтауна (Georgetown) 2 июля, он высадил на берег своих солдат, и 4-го гарнизон из семисот человек сдал остров. Между тем Байрон, услышав о потере Сен-Винсента и, вероятно, нападении на Гренаду, отплыл с большим конвоем судов, на которые были посажены войска, и с двадцатью одним линейным кораблем, — чтобы отбить у неприятеля первый остров и выручить второй. Получив в пути определенные известия о том, что французы были уже перед Гренадой, он направился туда, обойдя северо-западный мыс острова на рассвете 6 июля. О его приближении уже за день перед тем дали знать д'Эстену, который, однако, остался на якоре (СНОСКА: Его положение обозначено якорем на плане X), боясь, что в противном случае течение и слабые ветры слишком отнесут его под ветер. Когда англичане появились в виду, французы снялись с якорей, но скучившаяся масса их кораблей помешала Байрону сразу заметить численное превосходство французов: у них было двадцать пять линейных кораблей. Он дал сигнал общей погони, и так как беспорядок во французском флоте заставил последний построиться по самому подветренному кораблю, то англичане легко удержали преимущество наветренного положения. Поэтому, когда сражение началось, то французы находились к западу от них в частично построенной линии, на правом галсе, и держали к северу, причем арьергард их был в беспорядке и находился на ветре авангарда и центра (план X, А). Англичане спускались с попутным ветром, держа на зюйд-вест, на левом галсе (А) между островом и неприятелем, причем их головные корабли приближались под некоторым углом (постепенно увеличивая его) к еще не построившемуся арьергарду противника. Тем временем английский конвой находился между своим флотом и островом под специальной охраной трех кораблей (А, а), которые теперь были отозваны. Так как сигнал предписывал общую погоню, то три быстроходнейших английских корабля, на одном из которых был флаг второго в порядке командования адмирала Баррингтона, попали под огонь французских центра и арьергарда, не получив, видимо, поддержки от главных сил (b), и сильно пострадали от сосредоточения на них огня противника. Когда они достигли самых задних кораблей, они повернули через фордевинд на один галс с ними, легли на север, на ветре у них, и пошли за ними. Около того же времени Байрон, который не знал до того о сдаче острова, увидел французский флаг развевающимся на фортах его. Немедленно были даны сигналы последовательно повернуть через фордевинд, а передним кораблям — построить линию для взаимной поддержки, прекратив общую погоню, при которой до тех пор шло сражение. Пока главная часть флота все еще держала к югу, на левом галсе, три корабля — «Корнуолл» (Cornwall), «Графтон» (Grafton) и «???» (Lion) (с), буквально выполнив сигнал сражаться на близкой дистанции, сильно увалились под ветер относительно других кораблей и тем привлекли на себя большую часть огня неприятельской линии. Команды и рангоуты их жестоко пострадали, и хотя, в конце концов, к ним пришли на выручку передовые корабли их флота, подошедшие с юга на противоположном галсе, они были уже неспособны после поворота через фордевинд (В, с', с") держаться со своими и отстали, приблизившись к французам. Основная часть урона, понесенного англичанами, пала на эти три корабля, на три авангардных корабля под командою Баррингтона и на два других в арьергарде (А, а), которые, видя авангард в такой тяжелой для него схватке, не исполнили следующего маневра и, выйдя из строя, спустились и заняли места в голове колонны (В, а, а'), — поступок, сильно напоминающий, — хотя он и сопровождался меньшей ответственностью, — тот, который принес Нельсону такую славу при мысе Сен-Винсент (СНОСКА: По поводу одного из этих кораблей, 64-пушечного «Монмута» (Monmouth) (а'), говорят, что офицеры французского флагманского корабля пили за здоровье капитана «маленького черного корабля». Названия кораблей, подобно фамилиям, часто имеют замечательную судьбу. Первый «Монмут» (Monmouth) за двадцать лет перед тем атаковал и взял, в сущности, в одиночном бою «???» (Foudrovant) — 84- пушечный корабль, один из лучших во французском флоте. Им командовал тогда капитан Гардинер, который руководил после того кораблем Бинга в сражении, за которое последнего потом казнили; воспоминание о полученном тогда оскорблении заставило его решиться на борьбу при отчаянно неравных шансах, что стоило ему жизни. Тот же самый корабль, теперь пострадавший так жестоко под Гренадой, еще появится в столь же ожесточенном сражении, под командой другого капитана, три года спустя, в Индии). До сих пор Байрон руководил своей атакой, пользуясь тем, что наветренное положение и беспорядок во французском арьергарде предоставляли ему инициативу. Читатель заметит, что хотя было желательно, не теряя времени, напасть на этот арьергард, пока он находился еще в беспорядке, тем не менее, следует задать себе вопрос — можно ли было позволять трем кораблям Баррингтона уходить от остального флота так далеко, как они, кажется, зашли. Общая погоня позволительна и уместна, когда благодаря превосходству в численности, — начальному или приобретенному, — или вследствие общего расположения, корабли, первыми вступающие в сражение, не должны столкнуться со значительно превосходящими их силами противника или подвергнуться подавляющему по своей силе огню его до прихода подкреплений или, наконец, когда имеется вероятность, что неприятель может ускользнуть, если только ему не будет немедленно нанесен удар. Ничего этого не было здесь. Не следовало также позволять кораблям «Корнуолл» (Cornwall), «Графтон» (Grafton) и «???» (Lion) избрать курс, который позволил неприятелю, даже почти побудил его скорее сосредоточить, чем рассеять свой огонь. Подробности дела не настолько точно известны, чтобы мы имели право еще на другие замечания, кроме упоминания этих ошибок, не приписывая их обязательно упущению со стороны адмирала. Французы действовали до этого времени строго оборонительно, в согласии с их обычной политикой. Теперь представился случай для наступательного образа действий, который испытывал профессиональные качества д'Эстена и для оценки которого необходимо понять положение флотов в этот момент. Оба они были на правом галсе, держа к северу (В, В, В), — французский флот под ветром. Он получил мало повреждений, хотя его линия была не в совершенном порядке. Но у англичан, вследствие их ошибочной атаки, семь кораблей были серьезно повреждены, из них четыре — «Монмут» (Мonmouth) (a'), «Корнуолл» (Cornwall), «Графтон» (Grafton) (с') и «???» (Lion) (с") — были выведены из строя. Последние три около трех часов пополудни были в одной лиге позади и значительно под ветром своей линии, находясь, по существу, ближе к французам, чем к англичанам. Между тем, скорость английского флота была по необходимости уменьшена до скорости поврежденных кораблей, оставшихся в линии. Эти условия ярко характеризуют затруднения, возникающие для флота, повреждения которого сосредоточены на нескольких кораблях, вместо того чтобы распределяться между всеми. Десять или двенадцать, в сущности, нетронутых кораблей, должны были сообразоваться с возможностями других. Д'Эстен со своими двадцатью пятью кораблями имел теперь на ветре у себя Байрона — с семнадцатью или восемнадцатью кораблями, способными держаться вместе, но более тихоходными и менее управляемыми, чем неприятельские, — и видел его тактические затруднения, вызванные заботой о конвое на ветре и о трех выведенных из строя кораблях под ветром. При этих обстоятельствах для французского адмирала были открыты три пути: 1) он мог пройти вперед и, последовательно довернув оверштаг, стать между Байроном и конвоем, послав фрегаты против последнего; 2) он мог повернуть оверштаг всем флотом вместе и напасть на английскую линию, принудив ее принять общее сражение; наконец, 3) он мог, после поворота на другой галс, отрезать три выведенных из строя корабля, что могло бы привести к общему сражению, с меньшим для него риском. Ни одному из этих трех путей он не последовал. Что касается первого, то, зная критическое отношение к нему флота, он написал домой, что его линия была в слишком большом беспорядке, чтобы позволить ему это. Каковы бы ни были технические дефекты, все-таки трудно поверить, чтобы при существовавшем соотношении движущих сил двух флотов такая попытка была безнадежна. Третий путь представлял, вероятно, наибольшие выгоды, так как он обеспечивал отрыв главных сил неприятеля от поврежденных кораблей и, по всей вероятности, смог бы вызвать британского адмирала на атаку при чрезвычайно опасных для него обстоятельствах. Английские авторитеты сообщают, что Байрон сказал, что он бы опять спустился на неприятеля, если бы тот предпринял атаку на указанные корабли. В три часа пополудни д'Эстен повернул оверштаг всем флотом вместе, построив линию по подветренному кораблю (СНОСКА: Линия ВС показывает конечное направление боевой линии французов; подветренный корабль (о) повернул оверштаг и пришел в положение о', тогда как другие корабли легли ему в кильватер. Представляется несомненным, — хотя это и не указано ясно, — что Байрон построился таким же образом в линию, параллельную неприятельской. В эту новую линию можно было легко принять выведенные из строя корабли, которые едва ли могли точно придерживаться взятого ими курса), и опять лег на курс к югу. Англичане повторили этот маневр, за исключением авангардного корабля «Монмут» (Monmouth) (а'), который, будучи слишком сильно поврежден, чтобы маневрировать, сохранил курс на север, — и трех отделившихся кораблей. Два из них (c') продолжали держать на север и еще раз прошли под французскими залпами; но «???» (Lion) (с"), не будучи в состоянии держать к ветру, спустился перед фронтом неприятеля по направлению к Ямайке, лежавшей за тысячу миль. Его не преследовали. Один транспорт был единственным трофеем французов. «Если бы знание адмиралом морского дела равнялось его храбрости, — писал знаменитый Сюффрен, который командовал авангардным французским кораблем, — то мы не позволили бы уйти четырем потерявшим мачты кораблям». Д'Эстен в возрасте тридцати лет был переведен из армии во флот с преждевременно пожалованным ему чином контр-адмирала. Когда началась война, флот не доверял его знанию мореходного искусства, и можно сказать, что это мнение подтвердилось его поведением в течение последней (СНОСКА: Chevalier, Hist. de la Marine Franсaise). «Храбрый, как его шпага, д'Эстен всегда был идолом солдата, идолом матроса; но нравственный авторитет его среди офицеров в ряде случаев оказывался весьма недостаточным, несмотря на явное покровительство, оказывавшееся ему королем» (СНОСКА: Guerin, Hist. Maritime). Еще одной причине, кроме несостоятельности в мореходном искусстве, приписывается обыкновенно французскими историками неудачное поведение д'Эстена в рассмотренном случае. Они говорят, что он смотрел на Гренаду, как на настоящий предмет своих усилий, и считал английский флот совсем второстепенной своей заботой. Раматюель (Ramatuelle), морской тактик, служивший на действительной службе в этой войне и писавший во время империи, излагает это дело, которое он наряду с Йорктаунским и другими сражениями считает примерами истинной политики морской войны. Его слова, которые, вероятно, отражают мнение людей его профессии в то время, — так же, конечно, как и политику французских правительств, — заслуживают более чем беглого упоминания, так как они заключают принципы, достойные самого серьезного обсуждения: «Французский флот всегда предпочитал славу обеспечения или сохранения завоевания, быть может, более блестящей, но в действительности менее реальной славе захвата нескольких кораблей; и таким образом он более приближался к истинной цели, поставленной войной. Что, в самом деле, представила бы для англичан потеря нескольких кораблей? Важно атаковать их в их владениях, у непосредственного источника их торгового богатства и их морской силы. Война 1778 г. представляет ряд примеров, которые доказывают преданность французских адмиралов истинным интересам страны. Сохранение острова Гренада, взятие Йорктауна, где сдалась английская армия, завоевание острова Св.Христофора были результатом больших сражений, в которых неприятелю позволили отступить без потерь, лишь бы не дать ему возможности оказать поддержку атакованным пунктам». Этот вопрос легче всего рассмотреть на примере именно Гренады. Никто не будет отрицать, что существуют моменты, когда вероятный военный успех должен быть упущен или отсрочен в пользу другого, более значительного или более решительного. Положение де Грасса при Чесапике в 1781 г., когда решалась судьба Йорктауна, является примером такого случая. Но автор цитаты сопоставляет его с положением д'Эстена при Гренаде, как будто оба они находились в одинаковых условиях. И де Грасс и д'Эстен одинаково оправдываются с точки зрения общего принципа без учета специфических особенностей каждого случая. Правилен ли этот принцип? Направление цитированного писателя, быть может, бессознательно для него самого выдается словами «несколько кораблей». Ведь целый флот не уничтожается обычно одним ударом. Несколько кораблей определяют обычную морскую победу. В знаменитом сражении Родни были взяты только пять кораблей, хотя именно этим была спасена Ямайка. Для того чтобы определить правильность принципа, который будто бы иллюстрируется упомянутыми двумя случаями (взятие о-ва Св.Христофора будет обсуждаться позднее), необходимо исследовать, что было в каждом из них ближайшим предметом борьбы, а что определяющим фактором успеха. При Йорктауне добивались взятия в плен армии Корнуолла, целью было уничтожение организованной военной силы неприятеля на берегу. При Гренаде целью было овладение клочком территории небольшого военного значения, ибо должно заметить, что все эти Малые Антильские острова, когда их приходилось удерживать силой, требовали отдельных больших отрядов, взаимная поддержка которых зависела всецело от флота. Эти большие отряды могли быть уничтожены каждый в отдельности, если их не оберегал флот, а для обеспечения превосходства на море необходимо разгромить флот неприятеля. Гренада, находясь близко и под ветром от Барбадоса и Санта-Лючии, которые прочно удерживались англичанами, была особенно слабым пунктом в руках французов; разумная военная политика по отношению ко всем этим островам требовала одной или двух сильно укрепленных и снабженных гарнизоном морских баз и опоры остальных на флот. Кроме этого, требовалось еще только обеспечение против атак со стороны отдельных крейсеров и каперов. Таковы были оспаривавшиеся объекты. Что же было решающим фактором в этой борьбе? Конечно, флот, организованная плавучая военная сила. Судьба Корнуолла зависела, безусловно, от моря. Бесполезно рассуждать, каков был бы результат, если бы 5 сентября 1781 г. шансы на победу были на стороне англичан, а не де Грасса, т.е. если бы французы, вместо того чтобы иметь пятью кораблями больше, имели бы пятью кораблями меньше, чем англичане. На деле де Грасс, когда началось это сражение, имел превосходство над англичанами, равное результату с трудом выигранного сражения. Вопрос тогда состоял в том, должен ли он был рисковать почти верной и решительной победой над организованной силой неприятеля на берегу ради гораздо более сомнительной победы над организованной силой на море? Это был вопрос не о Йорктауне, а о Корнуолле и его армии; многое зависит от того, как представить дело. Установив это, можно дать один только ответ. Пусть, однако, читатель отчетливо уяснит себе, что обе альтернативы, представлявшиеся де Грассу, имели своим объектом организованные силы. Иное дело с д'Эстеном при Гренаде. Его численное превосходство над англичанами было почти так же велико, как и у де Грасса. Представлявшиеся ему на выбор объекты были: один — организованная сила на море, а другой — маленький остров, плодородный, но не имевший значения в военном отношении. Говорили, что Гренада представляла собой сильную оборонительную позицию; но это не придает позиции важности, если она не имеет стратегической ценности. Для того чтобы спасти остров, он отказался воспользоваться огромным преимуществом, которое судьба дала ему над флотом неприятеля. А между тем от исхода борьбы между двумя флотами зависело будущее островов. Для прочного обладания Вест-Индскими островами требовался, во-первых, сильный морской порт, который французы имели, и, во-вторых, контроль над морем. Для последнего было необходимо не увеличение числа отрядов на островах, а уничтожение флота неприятеля, который может быть правильно назван армией в поле. Острова были только богатыми городами; а нужно было не более одного или двух укрепленных городов или постов. Не боясь впасть в ошибку, можно сказать, что принцип, который привел д'Эстена к его образу действий, по меньшей мере, не был абсолютно справедлив, потому что он руководил им неправильно. В случае с Йорктауном принцип, как он охарактеризован Раматюелем, не есть оправдание поведения де Грасса, хотя довольно вероятно, что он был действительной причиной этого поведения. Что оправдывало де Грасса, так это то, что событие обусловливалось неоспоримым господством над морем, и он действительно имел его, хотя и недолго, благодаря своему численному превосходству. Если бы флот его был численно равен неприятельскому, то верность воинскому долгу момента должна была бы заставить его сражаться, чтобы воспрепятствовать попытке, которую английский адмирал, конечно, сделал бы. Уничтожение нескольких кораблей, о котором Раматюель отзывается так презрительно, дает именно такое превосходство, которое обеспечило счастливый результат при Йорктауне. Как общий принцип, это, конечно, лучшая цель, чем та, которую преследовали французы. Конечно, найдутся и исключения, но эти исключения, вероятно, будут там, где, как в Йорктауне, прямой удар по сухопутным силам наносится в другом месте, или, как в Порт-Магоне, где объектом являлась желательная и грозная база этих сил; хотя даже и в деле при Магоне сомнительно, чтобы выказанная флотом осторожность была уместна. Подвергнись Хоук или Боскауэн бедствиям Бинга, они не пошли бы для ремонта кораблей в Гибралтар, если бы только французский адмирал не нанес им за первым ударом следующего, увеличив повреждения их кораблей. Гренада была, без сомнения, весьма дорога д'Эстену, потому что была его единственным успехом. После неудач при Делавэре, при Нью-Йорке и при Род- Айленде, после оскорбительного для него дела при Санта-Лючии трудно понять доверие к нему, выраженное некоторыми французскими писателями. Одаренный блестящей и заразительной личной храбростью, он в высокой степени проявлял это качество, когда, будучи адмиралом, предводительствовал лично в нападениях на траншеи при занятии Санта-Лючии и Гренады и, несколько месяцев спустя, при неуспешном нападении на Саванну (Savannah). В отсутствие французского флота, зимой 1778-79 г., англичане, которые осуществляли теперь контроль над морем при посредстве нескольких их кораблей, не ушедших в Вест-Индию, решились перенести театр континентальной войны в Южные Штаты, где, по их предположениям, имелось большое число сторонников короля. Экспедиция была направлена против Джорджии и имела такой успех, что Саванна попала в ее руки в последние дни 1778 г. Скоро весь штат был покорен. Операции распространились оттуда в Южную Каролину, но взять Чарльстон не удалось. Вести об этих событиях были посланы д'Эстену в Вест-Индию вместе с представлениями об опасности, угрожавшей Каролинам, и с извещением о ропоте народа против французов, которые обвинялись в том, что они покинули своих союзников, не только не оказав им никакой поддержки, но, напротив, воспользовавшись сами участливой помощью бостонцев для ремонта своего поврежденного флота. В этих сетованиях на недостаточную помощь имелась доля истины, и это побудило д'Эстена пренебречь уже полученным им приказом тотчас же возвратиться в Европу с надежными кораблями. Вместо того чтобы поступить согласно приказу, он отплыл к американскому берегу с двадцатью двумя линейными кораблями, поставив себе двоякую цель — выручку Южных Штатов и нападение на Нью-Йорк совместно с армией Вашингтона. Прибыв к берегу Джорджии 1 сентября, д'Эстен застиг англичан совершенно врасплох, но роковой недостаток быстроты, который и ранее отмечал действия этого весьма смелого человека, опять помешал ему воспользоваться своей удачей. Замешкавшись сначала перед Саванной, он пропустил много драгоценных дней, за которыми опять последовала перемена условий, — и приближение сезона плохой погоды побудило его перейти от слишком медленных действий к преждевременному нападению. В последнем он выказал свою обычную храбрость, сражаясь во главе колонны, как сделал это и американский генерал, но результатом было кровавое поражение. Осада была снята, и д'Эстен тотчас же отплыл во Францию, не только отказавшись от своего проекта нападения на Нью-Йорк, но и покинув Южные Штаты на произвол неприятеля. Возможное значение помощи морских сил Франции, раздразнившей, таким образом, надежды американцев только для того, чтобы быть отозванной, — было продемонстрировано действиями англичан, которые в спешке покинули Ньюпорт, когда узнали о присутствии поблизости от него французского флота. Отозвание их оттуда было решено уже ранее, но появление д'Эстена обратило уход их в бегство. После ухода д'Эстена, а с ним и всего французского флота из Америки, — ибо корабли, не ушедшие назад во Францию, возвратились в Вест-Индию, — англичане возобновили нападения на Южные Штаты, которые на короткое время были прекращены. Флот и армия вышли из Нью-Йорка в Джорджию в последние недели 1779 г. и, собравшись в Тайби (Tybee), двинулись в Чарльстон через Эдисто (Edisto). Бессилие американцев на море не позволило им помешать этим передвижениям, за исключением одиночных попыток крейсеров, которые перехватили несколько отсталых транспортов, дав еще один урок малозначительности крейсерской войны, как таковой. Осада Чарльстона началась в конце марта, причем английские корабли скоро прошли через бар и мимо форта Моультри (Moultrie) без значительных повреждений и стали на якорь в расстоянии пушечного выстрела от него. Форт Моультри через весьма короткое время и без затруднений был взят с суши, и сам город сдался 12 мая, после сорокадневной осады. Весь штат был после того быстро занят войсками и приведен к подчинению. К остаткам флота, плававшего под командой д'Эстена, присоединилось подкрепление из Франции под начальством графа де Гишена (de Guichen), который принял главное командование в Вест-Индских морях 22 марта 1780 г. На следующий день он отплыл к Санта-Лючии, надеясь застичь ее неподготовленной, но суровый, закаленный в боях старый адмирал традиционного английского типа, сэр Гайд Паркер (Hyde Parker), так расположил там на якорях свои шестнадцать кораблей, что Гишен не решился атаковать их со своими двадцатью двумя. Случай, если он и был, не повторился. Де Гишен, возвратившись на Мартинику, стал там на якорь 27-го, и в тот же самый день с Паркером соединился новый английский главнокомандующий Родни. Этот впоследствии прославившийся, но тогда еще только известный адмирал имел шестьдесят два года от роду в то время, как принял на себя командование, принесшее ему бессмертную славу. При замечательном мужестве и знании своего дела, он имел сумасбродные, если не порочные привычки, и денежные затруднения держали его в изгнании во Франции в то время, когда началась война. Хвастовство его тем, что он мог бы справиться с французским флотом, если бы обстоятельства позволили ему возвратиться в Англию, заставило одного слышавшего это французского дворянина принять на себя его долги из побуждений, обусловленных в одинаковой степени чувствами рыцарства и оскорбленного национального самолюбия. По возвращении на родину он получил командование флотом и двадцать линейных кораблей и отплыл с ним в январе 1780 г. на выручку осажденного Гибралтара. Близ Кадиса, благодаря своей обычной удаче, вошедшей в поговорку, он встретился с испанским флотом из одиннадцати линейных кораблей, которые неразумно держались прежнего курса до тех пор, пока бежать было уже слишком поздно (СНОСКА: Дринкуотэр (Drinkwater) в своей истории осады Гибралтара объясняет, что испанский адмирал полагал, что Родни не будет сопровождать конвой к проливу, и отделился от него; он обнаружил свою ошибку только тогда, когда исправить ее было уже слишком поздно). Дав сигнал общей погони и зайдя неприятелю под ветер, оказавшись между ним и портом его следования, Родни, несмотря на темную и бурную ночь, успел взорвать один корабль и захватить шесть. Поспешив затем дальше, он выручил Гибралтар, поставив его в полную безопасность от недостатка в чем-либо, а затем, оставив там свои призы и большую часть флота, отплыл с остальной на свою базу. В противоположность своей блестящей личной храбрости и профессиональному искусству, — в области тактики он далеко опередил своих современников в Англии, — Родни как главнокомандующий принадлежал скорее к сдержанной, осторожной школе французских тактиков, чем к стремительной, напористой школе Нельсона. Как в Турвиле мы видели переход от отчаянной тактики бойцов семнадцатого столетия, никогда не желавших оставить своего врага, к формальной, искусственной, можно даже сказать, мелочной, парадной тактике восемнадцатого столетия, — так в Родни мы увидим переход от этих церемониальных поединков к действиям, которые, будучи весьма искусными по замыслу, всегда преследовали серьезные цели. Ибо было бы несправедливо сравнивать Родни с французскими адмиралами его времени. С искусством, которое де Гишен признал, как только они скрестили шпаги, Родни наносил суровые удары, не признавая ложных выпадов. Какие бы благоприятные случаи достигнуть легкого успеха ни представлялись ему по пути, целью его, с которой он никогда не спускал глаз, был французский флот, организованная военная сила неприятеля на море. И в день, когда фортуна покинула противника, который пренебрег ее предложениями, когда победитель Корнуолла упустил случай нанести Родни удар при невыгодных для него обстоятельствах, последний одержал победу, которая избавила Англию от величайшей тревоги и возвратила ей одним ударом все острова, отнятые у нее на момент осторожной тактикой союзников, за исключением одного Тобаго. Родни и де Гишен встретились в первый раз 17 апреля 1780 г., через три недели после прибытия первого. Французский флот лавировал в Канале, между Доминикой и Мартиникой, когда на юго-востоке показался неприятель. День был потрачен на маневрирование для занятия наветренного положения, которое осталось за Родни. Оба флота были теперь довольно далеко под ветром от островов (СНОСКА: Место, где происходило сражение, показано перекрещенными флагами) (план XI), оба на правом галсе, идя на север, — французы под ветром у англичан. Родни, который шел под всеми парусами, дал сигнал своему флоту, что он предполагает атаковать арьергард и центр неприятеля всеми своими силами. И когда он достиг удобного, по его мнению, положения, то приказал своим кораблям спуститься на восемь румбов (90°) все вдруг (А, А, А). Де Гишен, поняв опасность этого маневра для своего арьергарда, повернул всем флотом через фордевинд и спустился на помощь к первому. Родни, видя свой план опрокинутым, опять привел корабли к ветру на том же галсе, как и неприятель, после чего оба флота направились на юг и юго- восток (СНОСКА: Черные корабли в положении А представляют английские корабли, спускающиеся на центр и арьергард французов. Линия vr есть боевая линия от авангарда к арьергарду до спуска. Позиции v'r' суть позиции авангардных и арьергардных кораблей после того, как они поднялись на левом галсе вслед за поворотом французов через фордевинд). Потом он опять дал сигнал начать сражение, вслед за тем, ровно в полдень (т.е. час спустя), последовало (как говорит его собственная депеша) распоряжение «каждому кораблю спуститься и направиться на соответствующего противника неприятельской линии». По объяснению Родни, эти слова, напоминающие старый порядок боя — корабль против корабля, обозначали, что каждый корабль должен был атаковать противника, противостоявшего ему в данный момент, а не того, который соответствовал ему по начальному порядку номеров в линии. Его собственные слова суть «под известным углом, так, чтобы мои головные корабли могли атаковать авангардные корабли неприятельского центра, и весь британский флот был бы противопоставлен только двум третям неприятельского» (В, B). Затруднение и недоразумение, имевшие место, явились главным образом следствием неудовлетворительного характера сигнальной книги. Вместе того, чтобы поступить согласно намерению адмирала, головные корабли (о) поставили паруса так, чтобы занять положение на траверзе у противников, соответствовавших их месту в строю. Родни утверждал впоследствии, что когда он спустился во второй раз, французский флот был в весьма растянутой линии, и что если бы его приказания были выполнены, то центр и арьергард были бы разбиты прежде, чем к ним успел бы присоединиться авангард. Имеются, кажется, все основания думать, что намерения Родни действительно состояли в том, чтобы поставить французов между двух огней, как он это утверждал. Неудача произошла из-за сигнальной книги и от тактической несостоятельности его флота, за которую он, как поздно принявший командование им, не был ответственен. Но безобразное исполнение приказа Родни было настолько ясно для Гишена, что когда английский флот спустился в первый раз, он воскликнул, что шесть или семь его кораблей пропали. Затем он послал Родни письмо, в котором указал, что если бы его сигналы были исполнены, он взял бы его в плен (СНОСКА: В строгом выговоре, обращенном к капитану Каркету, командовавшему главным кораблем английской линии, Родни говорит: «Ваше предводительство в выполнении данного маневра заставило других последовать столь дурному примеру; и поэтому, забыв, что сигнал построения в линию определял расстояние между кораблями только в два кабельтова, вы увели авангард более чем на две лиги от центра, который тем самым был поставлен под удар главных сил неприятеля и не имел надлежащей поддержки» (Life, vol. I, р. 351). По всем правилам тактики и здравого смысла казалось бы, что другие корабли должны были сохранять свою начальную дистанцию — каждый от следовавшего за ним, т.е. сомкнуться к центру. В разговоре с сэром Гилбертом Блэйном (Sir Gilbert Blane), который не участвовал в этом сражении, Родни сказал, что «французская линия растянулась в длину на четыре лиги, как будто бы де Гишен думал, что мы собирались бежать от него» (Naval Chronicle, vol. XXV, p. 402)). Более убедительное доказательство того, что он понял опасность своего неприятеля, следует искать в факте, что при следующих встречах с ним он тщательно старался не занимать подветренного положения. После того, как тщательно обдуманные планы Родни были расстроены, он показал, что соединял с ними непреклонное мужество самого прямолинейного бойца. Он подошел на своем корабле близко к неприятельскому и не переставал обстреливать его до тех пор, пока тот не вышел из строя без фок-мачты и грота-рея и с таким поврежденным корпусом, что едва-едва спасся от потопления. Один инцидент этого сражения, который упомянут французскими писателями и в труде Ботта (Botta) (СНОСКА: History of the American Revolution), вероятно, пользовавшегося последними, но который не помещен в английских описаниях, показывает, что положение атакующего, по представлению французов, было критическим. По их сообщениям, Родни, заметив разрыв во французской линии, вызванный тем, что один корабль в арьергарде французского адмирала был не на своем месте, пробовал прорваться через линию (b); но капитан 74-пушечного «???» (Destin), поставив все паруса, устремился на перерез английскому 90-пушечному кораблю. «Поведение «???» (Destin) хвалили справедливо, — говорил Лаперуз-Бонфис (Lapeyrouse-Bonfils). — Флот избежал опасности почти верного поражения только благодаря храбрости Г. де Гуампи (de Goimpy). Таково, после этого дела, было мнение всей французской эскадры. Однако, предположив, что наша линия была бы прорвана, посмотрим, какие последствия имело бы это для нашего флота. Не было ли бы всегда легко для нашего арьергарда поправить дело быстрым занятием места отрезанных судов? Такой маневр по необходимости привел бы к общей свалке, которая дала бы преимущество флоту, имевшему храбрейших и преданнейших своему долгу капитанов. Но тогда, как и во времена империи, было общепризнанным принципом, что отрезанные корабли считались кораблями взятыми, и такое мнение способствовало его осуществлению». Последствия разрыва неприятельской линии или боевого строя зависят от нескольких условий. Идея его состоит в том, чтобы разделить силы противника, прорвавшись через имевшийся в начале сражения или образовавшийся в ходе его промежуток, и затем сосредоточить свои силы на той отделенной части противника, которая может ожидать наименьшей поддержки от другой. В колонне кораблей такой частью будет обыкновенно арьергард. Сомкнутость атакованного строя, число отрезанных кораблей, промежуток времени, в течение которого они могут быть отрезаны и разгромлены превосходящими их силами, — все эти факторы будут влиять на результаты. Весьма существенным фактором будет и моральный эффект — смущение, внесенное в разорванную таким образом линию. Корабли, дошедшие до места разрыва, останавливаются, арьергард попадает между двух огней, тогда как корабли, находящиеся впереди, сохраняют свой курс. Такой момент — критический и требует немедленных действий; но редки люди, которые в непредвиденных случаях могут найтись и сразу избрать правильный путь, особенно если они, занимая подчиненное положение, боятся ответственности. В условиях такого смущения англичане без излишней самонадеянности рассчитывали воспользоваться своим превосходством в искусстве кораблевождения, ибо в таких случаях требуется не только «мужество и преданность», но и искусство. Все эти последствия «разрыва линии» получили освещение в большом сражении Родни в 1782 г. Де Гишен и Родни встретились еще дважды в следующем месяце, но ни в одном из этих случаев французский адмирал уже не добивался подветренного положения, излюбленного его нацией. Между тем, испанский флот из двенадцати линейных кораблей шел на соединение с французами. Родни крейсировал в наветренном направлении от Мартиники, чтобы перехватить его. Но испанский адмирал взял более северный курс, увидел Гваделупу и оттуда послал депешу де Гишену, который соединился со своими союзниками и провел их в порт. Большой численный перевес флота коалиции возбудил страх на английских островах, но недостаток гармонии в деятельности последней повел к медлительности и колебаниям. Ужасная эпидемия произвела опустошение в экипажах испанской эскадры, и предположенные операции не привели ни к чему. В августе де Гишен отплыл во Францию с пятнадцатью кораблями. Родни, не зная об его назначении и беспокоясь как о Северной Америке, так и о Ямайке, разделил свой флот, оставив одну половину на островах, а с остальной отплыл в Нью-Йорк, куда прибыл 12 сентября. Рискованность такого образа действий была весьма велика и едва ли может быть оправдана, но никаких дурных последствий такое рассеяние сил не имело (СНОСКА: Основания Родни см. в его Life, vol. I, pp. 365, 376). Если бы де Гишен намеревался направиться на Ямайку или, как ожидал Вашингтон, в Нью-Йорк, то ни та, ни другая часть флота Родни не смогли бы противостоять ему. Родни дважды подвергнул себя риску поражения тем, что разделил свои силы на две малые эскадры, действовавшие на двух театрах войны, вместо того чтобы сосредоточить все силы на одном. Беспокойство Родни о Северной Америке было вполне основательно. 12 июля этого года прибыла из Франции давно ожидавшаяся помощь — пять тысяч французских солдат под командой Рошамбо (Rochambeau) и семь линейных кораблей под командой де Тернэя (De Ternay). Вследствие этого англичане, хотя все еще превосходя противника в море, почувствовали необходимость сосредоточить свои силы в Нью-Йорке и были не в состоянии усилить свои операции в Каролине. Трудность и дальность сухопутного пути давали такое преимущество морской силе перед сухопутной, что Лафайетт настаивал перед французским правительством на дальнейшем увеличении флота. Но внимание правительства естественно и правильно сосредоточивалось на непосредственных его интересах в Антильском архипелаге. Не пришло еще время освободить Америку. Родни, избежав своим уходом из Вест-Индии большого урагана в октябре 1780 г., возвратился туда позднее в том же году и вскоре после того узнал о войне между Англией и Голландией, которая, возникнув по причинам, излагаемым нами ниже, была объявлена 20 декабря 1780 г. Адмирал сейчас же захватил голландские острова Св.Евстафия и Св.Мартина, и огромное количество голландских торговых судов с имуществом, ценность которого составляла в общем до пятнадцати миллионов долларов. Эти острова, хотя оставаясь нейтральными, играли роль, подобную роли Нассау во время гражданской войны в Америке, и сделались большим складом контрабандных грузов, попавших теперь в огромном количестве в руки англичан. 1780 год был мрачным годом для Соединенных Штатов. Камденское сражение, казалось, поставило Южную Каролину под английское ярмо, и неприятель питал большие надежды на подчинение Северной Каролины и Вирджинии. Последовавшая затем измена Арнольда увеличила уныние американцев, лишь отчасти утешившихся победой при Королевской Горе (King's Mountain). Существенная помощь французских войск была самым светлым пятном на фоне тогдашнего положения дел. Но даже и на нем были тени, так как предположенная к посылке из Франции вторая дивизия была блокирована в Бресте английским флотом. Неявка же де Гишена и приход вместо него Родни сделали надежды на кампанию тщетными. Период горячей и решительной деятельности был, однако, уже близок. В конце марта 1781 г. граф де Грасс отплыл из Бреста с двадцатью шестью линейными кораблями и большим конвоем. Близ Азорских островов от него отделились пять кораблей, направлявшихся в Ост-Индию под начальством Сюффрена, о котором ниже нам придется еще много говорить. Де Грасс завидел Мартинику 28 апреля. Адмирал Гуд (Hood) (Родни оставался у о-ва Св.Евстафия) блокировал Форт-Рояль — французский порт и арсенал на подветренной стороне острова, где стояли четыре линейных корабля, когда разведывательные суда донесли ему о флоте неприятеля. Перед Гудом встали теперь две цели: помешать соединению блокированных им четырех кораблей с приближавшимся флотом и помешать удержать последнему занятое положение между ним и бухтой Грозило (Gros Ilot) на Санта-Лючии. Вместо того чтобы осуществить их в течение следующих двадцати четырех часов, выбравшись на ветер относительно Алмазной скалы (Diamond Bock), его флот ушел так далеко под ветер, что де Грасс, пройдя через канал 29-го, двинулся по направлению к Форт-Роялю, держа свой конвой между флотом и островом. За эту неправильную позицию Родни сурово порицал Гуда, но она могла быть вызвана слабыми ветрами и подветренным течением. Как бы то ни было, только четыре корабля, стоявшие в Форт-Рояле, снялись с якоря и присоединились к главному флоту. У англичан было теперь только восемнадцать кораблей против двадцати четырех французских, бывших притом на ветре. Но хотя силы де Грасса относились, таким образом, к силам противника, как четыре к трем, и хотя положение его давало ему возможность атаковать последнего, он не сделал этого. Страх подвергнуть опасности свой конвой помешал ему рискнуть на серьезный бой. Велико должно быть недоверие к своим силам, чтобы поступить так! Когда вообще следует сражаться флоту, если не в подобных случаях? Он ограничился отдаленной канонадой, результаты которой были столь невыгодны для англичан, что нерешительность его делается еще более непонятной. Могут ли политика или традиции, которые оправдывают такой образ действий, называться хорошими? На следующий день, 30 апреля, де Грасс, упустив случай накануне, пытался преследовать Гуда, но последний не имел больше оснований сражаться, так как его начальная слабость, сравнительно с неприятелем, еще более увеличилась серьезными повреждениями, полученными некоторыми его кораблями 29-го числа. Де Грасс не мог догнать его вследствие меньшей скорости своего флота, происшедшей от того, что многие из кораблей его не были обшиты медью — факт, достойный упоминания, так как французские суда, благодаря лучшим обводам и размерам, были в общем быстроходнее английских; но это превосходство было уничтожено медлительностью правительства во введении нового усовершенствования. Гуд присоединился к Родни в Антигуа, а де Грасс, простояв короткое время в Форт-Рояле, сделал попытку занятия бухты Грозило, обладание которой англичанами держало все движения его флота под их наблюдением. Отраженный здесь, он двинулся на остров Тобаго, который сдался 2 июня 1781 г. Отплыв оттуда после некоторых второстепенных операций, он стал на якорь 26 июля у Французского (Cap Franсais), теперь Гаитянского мыса (Сар Haitien), на острове Гаити. Здесь он нашел ожидавший его французский фрегат из Соединенных Штатов с депешами от Вашингтона и Рошамбо, согласно которым он должен был приступить к осуществлению самого важного предприятия из всех, которые достались на долю французского адмирала в течение этой войны. Вторжение англичан в Южные Штаты, начавшееся в Джорджии с последовавшим затем взятием Чарльстона и подчинением двух крайних штатов быстро распространялось через Камден к северу на Северную Каролину. 16 августа 1780 г. генерал Гейтс (Gates) был разбит наголову при Камдене. И в течение следующих девяти месяцев англичане, под начальством Корнуолла, продолжали свои настойчивые попытки захвата Северной Каролины. Эти операции, изложение которых не касается нашего непосредственного предмета, окончились тем, что силы Корнуолла, несмотря на многие его успехи в сражениях, настолько иссякли, что он был вынужден отступить к побережью и, в конце концов, к Вилмингтону, где на этот случай были устроены склады. Противник его, генерал Грин (Greene), направил тогда американские войска в Южную Каролину. Корнуолл, — слишком слабый, чтобы мечтать о подчинении враждебной страны или даже просто о проникновении в глубь ее, — должен был теперь выбирать между возвращением к Чарльстону (чтобы поддержать там и в Южной Каролине зашатавшееся здание британского могущества), и движением к северу, обратно в Вирджинию, для соединения там с маленьким экспедиционным отрядом, действовавшим на р.Джэмс под командой генералов Филлипса и Арнольда. Отступить назад значило бы признаться, что утомительный поход и схватки прошлых месяцев прошли безрезультатно, и генерал быстро убедил себя в том, что настоящим театром войны должен быть Чесапик, даже если бы пришлось покинуть самый Нью-Йорк. Главнокомандующий сэр Генри Клинтон никоим образом не разделял этого мнения, на котором базировалось оправдание шага, сделанного без его разрешения. «Операции на Чесапике, — писал он, — сопряжены с большим риском, если только мы не обеспечены постоянным превосходством на море. Я дрожу за роковые последствия, какие могут произойти». Что касается Корнуолла, то он, взяв дело в свои собственные руки, выступил из Вилмингтона 25 апреля 1781 г., соединившись 20 мая с британцами, уже находившимися в Петербурге (СНОСКА: В Виргинии. — прим. ред.). Соединившиеся таким образом силы насчитывали семь тысяч человек. После вынужденного отступления их с полей Южной Каролины в Чарльстон остались два центра британской силы — в Нью-Йорке и на Чесапике. И так как Нью-Джерси и Пенсильвания были в руках американцев, то сообщение между ними производилось исключительно по морю. Несмотря на свою критику действий Корнуолла, Клинтон сам уже отважился послать большой отряд на Чесапик. Отряд в тысячу шестьсот человек под начальством Бенедикта Арнольда опустошил долину Джемса и сжег Ричмонд в январе того же года. В надежде взять в плен Арнольда, Лафайетт был послан в Вирджинию во главе тысячи двухсот солдат, и вечером 8 марта французская эскадра отплыла из Ньюпорта для поддержки этого отряда подчинением бухты своему контролю. Адмирал Арбутнот (Arbuthnot), командовавший флотом, стоявшим в бухте Гардинера (СНОСКА: На восточной оконечности Лонг Айленда (Long Island)), узнал об этом через свои разведывательные суда и отправился в погоню утром 10-го числа, через тридцать шесть часов после выхода французской эскадры. Благодаря своей быстроте или удаче он потратил на переход так мало времени, что когда враждебные флоты увидели один другого, немного в стороне от Чесапикских мысов, то флот англичан был впереди (СНОСКА: Французы приписывают это тому факту, что некоторые из их кораблей не были обшиты медью) (план XII, А, А). Последний тотчас же повернул на другой галс для встречи неприятеля, который со своей стороны построился в боевую линию. Ветер в это время был западный, так что ни тому ни другому флоту нельзя было взять курс прямо на бухту. Силы враждебных флотов были почти равны, так как каждый из них состоял из восьми кораблей, но у англичан был 90-пушечный корабль, тогда как одно из французских судов было только тяжелым фрегатом, который занял место в линии. Несмотря на то, что в данном случае общее направление французской политики должно было бы определить действие энергичного флотоводца, ответственность за уклонение от сражения должна быть возложена на коммодора Детуша (Destouches) или какую-либо другую причину, независимую от тех конечных целей операций, о которых так много приходится читать в сочинениях по французской морской истории.. Погода была дурная и угрожала штормом. И ветер, изменив свое направление один или два раза, подул с северо-востока при большом волнении, но теперь он уже стал попутным для входа в бухту. Оба флота к этому времени были на левом галсе, держа в море, — французы впереди и на ветре у англичан (В, B). С этой позиции они повернули последовательно через фордевинд (с), обойдя последних с носу, и, заняв подветренное положение, получили возможность стрелять из орудий нижних батарей, чего не позволяло наветренным кораблям большое волнение. Англичане шли прежним курсом до тех пор, пока не оказались на траверзе неприятельской линии (а, b), после чего все вместе повернули через фордевинд и вскоре, затем, атаковали противника обычным образом и с обычными результатами (С). Три авангардных корабля получили сильные повреждения такелажа, но, в свою очередь, сосредоточив огонь главным образом на двух головных кораблях неприятеля, они нанесли серьезные повреждения их корпусам и такелажу. Тогда французский авангард спустился, и Арбутнот в замешательстве приказал своему авангарду опять держать круто к ветру. Коммодор Детуш исполнил теперь весьма искусный маневр, продефилировав перед ним. Дав сигнал своему арьергарду повернуть на другой галс (с), он провел остальную часть своей эскадры мимо выведенных из строя английских кораблей и, последовательно обрушив на них залпы своих сравнительно свежих кораблей, повернул через фордевинд (d) и ушел в море (D). Этим и окончилось сражение, в котором англичане, несомненно, пострадали больше французов, но со своей обычной настойчивостью они, будучи не в состоянии преследовать неприятеля в море, направились в бухту (D) и соединились с Арнольдом, разрушив таким образом планы французов и американцев, на которые возлагал такие большие надежды Вашингтон. После тщательного изучения описания этого сражения не остается сомнения в том, что французы вышли из него в лучшем состоянии, чем англичане, и они действительно утверждали, что одержали победу; тем не менее конечные цели экспедиции не позволили им снова попытать счастья в борьбе с флотом почти равной им силы (СНОСКА: Что французское правительство не было удовлетворено действиями Детуша, можно безошибочно заключить из того, что оно не спешило наградить офицеров эскадры и тем вызвало большое недовольство и протесты. Французы утверждали, что Арбутнота осмеивали на улицах Нью-Йорка и что он был отозван своим правительством. Последнее ошибочно, ибо он возвратился в Англию по собственному ходатайству, но первое довольно вероятно. Оба командира изменили в этом случае обычной морской политике их наций). Морской путь морем был, таким образом, открыт и удерживался силой, а потому еще две тысячи английских войск, отплыв из Нью-Йорка, достигли Вирджинии 26 марта, а последующее прибытие Корнуолла (в мае) увеличило число их до семи тысяч. Операции обеих сторон в течение весенних и летних месяцев, когда американцами командовал Лафайетт, не затрагивают нашего предмета. В начале августа Корнуолл, действуя по распоряжению Клинтона, отвел свои войска в глубь полуострова, между реками Йорк и Джемс, и занял Йорктаун. Вашингтон и Рошамбо встретились 21 мая и решили, что положение вещей требовало, чтобы по прибытии французского вест-индского флота усилия его были направлены против Нью-Йорка или Чесапика. Таков был смысл депеши, найденной де Грассом по приходе его к Французскому мысу. Союзные генералы стянули свои войска к Нью-Йорку, где они могли помочь операциям против первого объекта и находились ближе ко второму, чем раньше. В обоих случаях результат, — как по мнению Вашингтона, так и по мнению французского правительства, — зависел от превосходства морской силы, но Рошамбо частным образом известил адмирала, что при выборе театра предполагаемых операций он отдает предпочтение Чесапику и что, сверх того, французское правительство уклонилось от предоставления средств для формальной осады Нью-Йорка (СНОСКА: Bancroft, History of the United States). Поэтому предприятие приняло вид обширной военной комбинации, успех которой зависел от легкости и быстроты передвижения и от отвода глаз неприятеля от истинного объекта; специальные свойства флота прекрасно приспособлены к достижению таких целей. Сравнительная близость Чесапика, большая глубина его вод и более легкая проводка флота по его фарватеру сравнительно с нью-йоркским были дальнейшими основаниями для принятия всего плана благоразумным моряком. И де Грасс охотно принял его, не создавая затруднении, не требуя изменений, которые потребовали бы обсуждения и задержки. Раз решившись, французский адмирал действовал с большим благоразумием, быстротою и энергией. Тот же самый фрегат, который доставил депеши от Вашингтона, был послан обратно, так что к 15 августа союзные генералы узнали о предстоящем прибытии флота. Три тысячи пятьсот солдат были предоставлены в распоряжение адмирала губернатором Французского мыса при условии, чтобы в бухте осталась испанская эскадра, которую вызвал де Грасс. Последний достал также от губернатора Гаваны денег, в которых американцы крайне нуждались, и, наконец, вместо того чтобы ослабить свои силы посылкой конвоев во Францию, как желал этого двор, он отвел все наличные суда в Чесапик. Чтобы возможно дольше скрыть свои цели от неприятеля, он прошел через Багамский канал, так как этим путем пользовались реже, и 30 августа стал на якорь в Линнгавенской бухте (Lynnhaven Bay), сразу за Чесапикскими мысами, с двадцатью восемью линейными кораблями. За три дня до этого, 27 августа, французская эскадра под командой де Барра (de Barras), стоявшая в Ньюпорте, — восемь линейных кораблей с четырьмя фрегатами и восемнадцатью транспортами, — отплыла на соединение с ним, сделав, однако, большой крюк в море, чтобы избежать встречи с англичанами. Это было особенно необходимо потому, что эскадра везла французскую осадную артиллерию. Войска, под начальством Вашингтона и Рошамбо, перешли Гудзон 24 августа, двигаясь по направлению ко входу в Чесапикскую бухту. Таким образом, различные вооруженные силы — морские и сухопутные — сходились к намеченному объекту, Корнуоллу. Англичан всюду преследовала неудача. Родни, узнав об отплытии де Грасса, послал четырнадцать линейных кораблей под командой Гуда в Северную Америку, а сам в августе отплыл в Англию вследствие своего болезненного состояния. Гуд, идя прямым путем, дошел до Чесапика тремя днями раньше де Грасса, заглянул в бухту и, найдя ее пустой, отправился в Нью-Йорк. Здесь он встретил пять линейных кораблей под начальством Грэйвза (Graves), который, как старший чином, принял командование всеми силами и отплыл 31 августа в Чесапик, надеясь перехватить де Барра до соединения его с де Грассом. Лишь через два дня после выступления союзных армий сэр Генри Клинтон убедился, что они направились к армии Корнуолла и находились уже слишком далеко, чтобы он мог догнать их. Адмирал Грэйвз был неприятно удивлен, увидев по приходе в Чесапик, стоявший там на якоре флот, который, судя по численности, мог быть только неприятельским. Несмотря на это, он направился прямо на него, и хотя, когда де Грасс поднял паруса, он смог сосчитать его корабли и установить, что у французов было двадцать четыре корабля против его девятнадцати, это не удержало английского адмирала от атаки. Грубость его тактических приемов, однако, не соответствовала его храбрости. Многие из его судов были сильно повреждены, и он решительно ничего не выиграл. Де Грасс, ожидая де Барра, оставался пять дней вне бухты, заставляя английский флот держаться настороже, но не вступая с ним в бой. Затем, возвратившись в порт, он нашел там де Барра, спокойно стоящим на якоре. Грэйвз возвратился в Нью-Йорк, и вместе с ним исчезла последняя надежда Корнуолла на поддержку, которая могла бы порадовать его глаз. Осажденные держались стойко, но одно только обладание морем определяло возможный исход, и в конце концов английские силы сдались 19 октября 1781 г. С этим поражением в Англии умерла надежда на подчинение колоний. Искры конфликта тлели еще в течение года, но никаких серьезных операций больше не предпринималось. Операции англичан, окончившиеся так неудачно для них, характеризовались одновременно и дурным ведением дела и невезением. В самом деле, отряд Гуда мог быть усилен несколькими кораблями из Ямайки, если бы приказания Родни были исполнены (СНОСКА: Life of Rodney, vol. II, p. 152; Naval Tactics, p. 84). Равным образом, курьерское судно, посланное им к адмиралу Грэйвзу, командовавшему эскадрой в Нью-Йорке, не нашло там последнего, так как он ушел в крейсерство на восток с целью перехватить некоторые важные припасы, которые были посланы американским агентом во Франции. Английский двор придавал большое значение захвату этого конвоя, но при тех сведениях, которые адмирал имел о сопровождавших его силах, он поступил нелогично, оставив свою главную стоянку со всем своим флотом, в то время когда приближение сезона ураганов в Вест-Индии направило активные операции флотов в сторону континента. Следствием его отсутствия было то, что, хотя депеши Родни были сейчас же посланы вслед ему старшим офицером, остававшимся в Нью-Йорке, судно, взявшее их, было загнано на отмель крейсерами неприятеля, и Грэйвз не узнал их содержания до своего возвращения в порт — 16 августа. Извещение, которое послал Гуд о своем приходе, также было перехвачено. После прибытия Гуда флот, видимо, действительно не мог выйти в море без некоторой проволочки, но кажется также, что направление, взятое им по выходе, было ошибочным. Известно было, что де Барра отплыл из Ньюпорта с восемью кораблями, — вероятно, в Чесапик и, конечно, на соединение с де Грассом. И совершенно основательно указывалось, что если бы Грэйвз крейсировал близ мысов, но вне пределов видимости суши, то он едва ли упустил бы эскадру де Барра, которая была гораздо слабее его флота. Зная то, что известно теперь, без сомнения, следовало бы поступить так, но тогда английский адмирал имел неточные сведения. Никоим образом не ожидалось, что французы приведут с собой хотя бы приблизительно столько кораблей, сколько они привели в действительности. Вследствие беспечности его крейсеров, поставленных близ Чесапика, до Грэйвза не дошли известия об их численности, которые он должен был получить. Обоим этим крейсерам было приказано держаться под парусами, но оба они стояли на якоре за мысом Генри, когда появление де Грасса отрезало им путь к отступлению: один из них был захвачен, другой — загнан в реку Йорк. Ни одно событие не оказало такого влияния на общий результат, как небрежность двух командиров этих крейсеров, вследствие которой Грэйвз лишился этой важнейшей информации. Легко можно себе представить, каковы были бы движения его флота, если бы он знал двумя днями раньше, что де Грасс привел двадцать семь или двадцать восемь кораблей. Как естественно было бы тогда для него сначала подстеречь де Барра, силы которого не могли бы оказать серьезного сопротивления его девятнадцати кораблям. «Если бы адмирал Грэйвз сумел захватить эту эскадру (на судах которой находилась осадная артиллерия), то армия осаждающих была бы в значительной мере парализована, если даже не поставлена в невозможность продолжать свои операции. Это почти привело бы также оба враждебных флота к численному равенству, помешало бы успехам французского оружия, одержанным в следующем году в Вест-Индии, и, весьма возможно, смогло бы вызвать такой дух несогласия между французами и американцами (СНОСКА: Де Барра неохотно шел в Чесапик, боясь быть перехваченным превосходными силами врага, и уступил только просьбам Вашингтона и Рошамбо), который погрузил бы последних в глубочайшие бездны отчаяния, из коих они были извлечены только прибытием сил де Грасса» (СНОСКА: Naval Researches, Capt. Thomas White, E. N.). Эти замечания, относящиеся к морской стратегии, нельзя не считать правильными и здравыми. По отношению к тактике адмирала достаточно сказать, что он вел свой флот в бой почти так, как делал это Бинг, что последовавшие в обоих случаях неудачи весьма сходны между собой и что при атаке им двадцати четырех кораблей де Грасса из девятнадцати кораблей его флота семь, — под командой способного офицера Гуда, — не были в состоянии принять участие в бою вследствие разработанной им диспозиции. На стороне французов де Грассу следует воздать должное за его энергию, предусмотрительность и решимость — удивительные ввиду его неудач в других случаях. Решение взять с собой все корабли, которое сделало его совершенно независимым от де Барра, прохождение через Багамский канал для того, чтобы скрыть свои движения, ловкость, с какой он достал требовавшиеся деньги и войска от испанских и французских военных властей, предусмотрительность, которая заставила его уже 29 марта, вскоре после выхода из Бреста, написать Рошамбо, чтобы к Французскому мысу были высланы лоцманы, знающие американское побережье, хладнокровие, с которым он «забавлялся» с Грэйвзом, пока не проскользнула эскадра де Барра, — все это достойно восхищения. Французам помогло также решение адмирала задержать двести торговых кораблей «вест-индского торгового флота», ожидавших конвоя у Французского мыса, где они оставались с июля до ноября, когда окончание операций дало ему возможность конвоировать их военными кораблями. Случай этот иллюстрирует одну слабость торговой страны с представительным правительством, по сравнению с чисто военной нацией. «Если бы британское правительство, — писал один офицер того времени, — санкционировало или британский адмирал принял такую меру, то первое было бы свергнуто, а второй — повешен» (СНОСКА: White, Naval Researches). В это самое время Родни считал необходимым отрядить пять линейных кораблей с конвоями, тогда как еще полдюжины отправились на родину с товарами из Ямайки. Легче критиковать разделение английского флота между Вест-Индией и Северной Америкой в 1780 и 1781 гг., чем ясно представить себе запутанность положения. Эта запутанность была только отражением военных затруднений, испытывавшихся Англией во всем мире в этой большой и неравной войне. Англия повсюду несла ущерб и испытывала затруднения, как это всегда бывало во время войны, поскольку империя имела множество уязвимых пунктов. В Европе флот Канала неоднократно прогонялся в свои порты подавлявшими его силами. Гибралтар, тесно блокированный с суши и с моря, продолжал свое отчаянное сопротивление лишь благодаря искусству английских моряков, торжествовавших над неспособностью и несогласием своих объединившихся врагов. В Ост-Индии сэр Эдвард Юз (Hughes) встретил в Сюффрене противника, столь же превосходившего его по численности своих сил, сколько де Грасс превосходил Гуда, и к тому же значительно более способного флотоводца. Менорка, покинутая правительством метрополии, пала под давлением превосходящих сил, как, очевидно, должны были пасть один за другим менее важные из английских Антильских островов. Положение Англии, с того времени как Франция и Испания начали морскую войну против нее, везде было оборонительным, за исключением Северной Америки; поэтому, с военной точки зрения, оно было совершенно фальшивым. Она везде ожидала атак, которые ее неприятель, превосходивший ее в каждом случае, мог произвести, выбрав место и время по своему усмотрению. Северная Америка действительно не была исключением из этого правила, несмотря на некоторые наступательные операции, которые никоим образом не вредили ее настоящим, т.е. морским врагам. Что же предписывала Англии военная мудрость при таком ее положении, оставляя в стороне вопросы национальной гордости и чувствительности? Вопрос этот составил бы превосходный предмет изучения для военного исследователя, и на него не следует отвечать поспешно. Однако некоторые очевидные истины могут быть сразу указаны. Во-первых, следовало бы определить, какую часть атакованной империи было наиболее важно сохранить. После самих Британских островов Северо-Американские колонии были в то время наиболее ценными владениями в глазах Англии. Затем следовало бы решить, какие другие владения было всего важнее сохранить по их естественному значению и какие было всего легче удержать имевшимися там силами или силами империи, т.е. главным образом морскими. В Средиземном море, например, и Гибралтар и Магон были весьма ценными позициями. Можно ли было удержать их обе? Которая представляла более легкий доступ флоту, посланному для поддержки ее? Если обе нельзя было оставлять за собой с вероятностью на успех, то следовало открыто оставить одну из них, а силу и усилия, необходимые для ее обороны, сосредоточить где-нибудь в другом месте. Так, в Вест-Индии очевидные стратегические преимущества Барбадоса и Санта-Лючии подсказывали очищение от гарнизонов других малых островов, тотчас же по достижении неприятельским флотом численного превосходства над английским, если не раньше. Вопрос о таком большом острове, как Ямайка, должен быть изучен как отдельно, так и в связи с общей проблемой. Такой остров может своими силами отбить всякое нападение, если противник не очень многочислен, а нападение такого противника привлекло бы к нему все английские силы с наветренных станций на Барбадосе и Санта-Лючиа. При таком сосредоточении средств обороны великое английское оружие, — флот, — надлежало бы употребить для энергичных наступательных действий. Опыт учит, что свободные нации, народные правительства редко отваживаются совсем удалять силу, которая лежит между вторгающимся в их владения противником и их берегами или столицей. Поэтому, как бы ни было мудро с военной точки зрения использовать флот Канала для того, чтобы помешать соединению неприятеля, такой шаг мог оказаться невозможным. Но в пунктах менее важных англичанам следовало предупредить атаку союзников. Это было особенно справедливо по отношению к тому театру войны, который мы рассматривали. Если Северная Америка была первым объектом, то Ямайкой и другими островами следовало бы смело рискнуть. Родни правильно сетует на то, что адмиралы на Ямайке и в Нью-Йорке не выполнили его приказов в 1781 г. и что этим фактом противник был обязан своим численным превосходством над флотом Грэйвза. Но почему в 1780 г., когда отплытие де Гишена в Европу дало Родни огромное численное превосходство над врагом в течение его кратковременного пребывания в Северной Америке, с 14 октября по 14 ноября, не было сделано никакой попытки уничтожить французский отряд из семи линейных кораблей в Ньюпорте? Эти корабли прибыли туда в июле месяце, и, хотя сейчас же усилили свою позицию земляными укреплениями, вести о появлении Родни близ берега возбудили в экипажах их сильный испуг. Две недели, проведенные Родни в Нью-Йорке, а французами в деятельных работах, поставили последних в положение, в котором они, по их собственному мнению, могли противостоять всему флоту Англии. «Дважды мы боялись, и более всего, когда прибыл Родни, — писал начальник штаба французской эскадры, — что англичане атакуют нас на самом рейде; и был промежуток времени, в течение которого такое предприятие не было бы опрометчивым. Теперь (20 октября) якорная стоянка укреплена так, что мы можем противостоять всему флоту Англии» (СНОСКА: Bouclon, La Marine de Louis XVI, p. 281. Изданный под несколько неправильным названием этот труд представляет в действительности длинную биографию Либержа де Граншэна (Liberge de Granchain), начальника штаба французской эскадры под начальством Тернэя). Позиция, занятая таким образом французами, была весьма сильна (СНОСКА: Дневник французского офицера 1781 г.; Magazine of American Histoiy, за март 1880 г. Верки во время посещения Родни Нью-Йорка были, без сомнения, менее совершенны, чем в 1781 г. Тот же источник, год спустя, определяет вооружение верка на Розовом острове в двадцать 36-фунтовых пушек). Она образовывала входящий угол, немного более девяноста градусов, составлявшийся линиями, проведенными от Козлиного острова (Goal Island) к пункту, называвшемуся тогда Брентонз Пойнт (Brenton's Point), где стоит сейчас форт Адаме, с одной стороны, к Розовому острову (Rose Island) — с другой. На правом фланге позиции, на Розовом острове, была поставлена батарея из тридцати шести 24-фунтовых пушек; двенадцать пушек того же калибра были помещены на левом фланге у Брентонз Пойнта. Между Розовым и Козлиным островами четыре корабля, построенные в направлении вест-норд- вест, защищали вход, способные обстреливать входящий флот продольным огнем, тогда как направление огня трех других кораблей, стоявших между Козлиным островом и Брентонз Пойнтом, пересекало под прямым углом направление огня первых четырех кораблей. С другой стороны, летом ветер дует прямо во вход — часто с большой силой. Поэтому не могло быть и речи о том, что даже сильно поврежденный корабль не сможет достигнуть места назначения, а раз неприятель смешался бы с французскими кораблями, то береговые батареи были бы нейтрализованы. Верки на Розовом острове безусловно, а на Брентонз Пойнте вероятно имели меньшую высоту, чем две верхние батареи линейного корабля, и атакующий флот мог противопоставить им гораздо больше орудий. Они не могли быть казематированы, и меткий обстрел их картечью, бесспорно, мог заставить их замолчать. К Розовому острову можно было подойти с фронта и с западного фланга на двести ярдов, а с севера на полмили. Ничто не предохраняло этого правого фланга французов, включавшего линию их судов, от разгрома их английскими кораблями, если бы последние заняли позицию к западу от Розового острова и стали обстреливать их продольным огнем. Таким образом, весьма существенные факторы — близкая дистанция и большая высота батарей — были достижимы для английского флота, в котором было двадцать кораблей против семи неприятельских. При успешном уничтожении последних и захвате Розового острова можно было найти якорную стоянку в глубине бухты и выждать там, пока благоприятный ветер позволит удалиться. По мнению замечательного морского английского офицера того времени (СНОСКА: Сэра Томаса Грэйвза (Sir Thomas Graves), бывшего вторым в порядке командования при Нельсоне во время атаки Копенгагена в 1801 г. — предприятия, требовавшего столь же отчаянной решимости и сопряженного с гораздо большими затруднениями в смысле проводки судов, чем то, которое здесь защищается. (См. биографическую заметку в Naval Chronicle, vol. VIII.)), близко знакомого с делом, нельзя было сомневаться в успехе атаки. И он часто доказывал это Родни и предлагал сам провести головной корабль. То, что французы считали себя в безопасности в этой позиции, а англичане согласились с этим, ярко отмечает разницу между духом этой войны и духом войн Нельсона и Наполеона. Вопрос об атаке рассматривается здесь, однако, не как отдельная операция, а по отношению ко всему ходу войны. Англия везде занимала оборонительное положение, и сила ее уступала силе противника. Из такого положения нет спасения иначе, как путем деятельности, энергичной почти до отчаянности. «Невозможно для нас, — весьма справедливо писал первый лорд адмиралтейства Родни, — иметь везде флот, превосходящий противника; и если только наши командующие не встанут на высоту положения, как сделали это вы, и не будут считать предметом своих забот все владения короля, то наши неприятели найдут нас неподготовленными везде и достигнут цели своих действий против нас» (СНОСКА: Rodney's Life, vol. I, p. 402). На английских командиров было возложено проведение таких атак, которые, — рассматриваемые сами по себе, — могли считаться неоправданными. Союзный флот был ключом положения, и его большие отряды, подобные ньюпортскому, подлежали уничтожению с любым риском. Относительно влияния такого образа действий на политику французского правительства могут быть различные мнения, но автор настоящего труда не имеет в этом отношении никаких сомнений. Нельзя не видеть также, что ни один английский офицер, облеченный властью командующего в рассматриваемый период, не был на высоте положения, за исключением Гуда и, может быть, Гоу. Родни был теперь стар, хил и, несмотря на свои способности, скорее мог считаться осторожным тактиком, чем великим адмиралом. Поражение Грэйвза и последовавшая затем сдача Корнуолла не закончили морских операций в западном полушарии. Напротив, один из самых интересных тактических подвигов и самая блестящая победа целой войны еще должны были увенчать английское оружие в Вест-Индии, но с событиями в Йорктауне патриотический интерес войны для американцев заканчивается. Прежде чем проститься с этой борьбой за независимость, следует еще раз подчеркнуть, что ее успешный конец, по крайней мере, так скоро после ее начала, был обусловлен господством над морем — сосредоточением морского могущества в руках французов и неправильным распределением морских сил английскими властями. Такой вывод может быть подтвержден авторитетом одного человека, который в совершенстве, лучше всех других знал ресурсы страны, характер народа и трудности борьбы, — человека, имя которого до сих пор еще служит высочайшей гарантией глубокого, спокойного и непоколебимого здравого смысла и патриотизма. Тон всем высказываниям Вашингтона задает его «Меморандум о согласовании плана операций с французской армией» («Memorandum for concerting a plan of operations with the French army»), помеченный 15 июля 1780 г. и переданный французским властям Лафайеттом: «Маркиз де Лафайетт будет рад сообщить следующие общие идеи графу де Рошамбо и кавалеру де Тернэй, как мнение нижеподписавшегося: 1. Во всякой операции и при всех обстоятельствах решительное превосходство на море должно считаться основным принципом и базисом, на который, в конце концов, должна опираться всякая надежда на успех». Впрочем, это, хотя и в высшей степени точное и решительное выражение взглядов Вашингтона, является только одним из многих других, одинаково ясных. Так, в письме к Франклину 20 декабря 1780 г. он говорит: «Обманутые в ожидании второго подразделения французских войск (блокированного в Бресте), а особенно в ожидавшемся достижении превосходства на море — этой оси, вокруг которой вращалось решительно все, мы вынуждены были потратить время на бездеятельную кампанию после заманчивой перспективы, улыбнувшейся нам при открытии ее: недавно мы были вынуждены сделаться зрителями прохождения нескольких отрядов из армии, находящейся в Нью-Йорке, на помощь лорду Корнуоллу; наша морская слабость и политическая распущенность значительной части нашей армии лишили нас возможности противодействовать врагу на юге и получить преимущество над ним здесь». Месяц спустя, 15 января 1781 г., в памятном письме полковнику Лорану (Laurens), посланному со специальным поручением во Францию, он говорит: «После займа денег постоянное морское превосходство у этих берегов является объектом наибольшего интереса. Достижение его сейчас привело бы неприятеля в трудное оборонительное положение... В самом деле, нельзя себе представить, как он смог бы содержать большие силы в этой стране, если бы мы обладали господством над морями и могли помешать регулярной доставке запасов из Европы. Это превосходство, с помощью денег, дало бы возможность обратить войну в энергичное наступление. По отношению к нам оно, кажется, должно считаться одним из двух решающих моментов». В другом письме к тому же самому лицу, находившемуся тогда в Париже, помеченном 9 апреля, он пишет: «Если Франция не подаст нам своевременной и сильной помощи, то при критическом положении наших дел позднейшие ее попытки не будут иметь для нас никакой цены... Зачем нужно мне входить в подробности, когда можно сказать одним словом, что мы дошли до последней крайности и что наше освобождение должно придти теперь или никогда? Как легко было бы обратить замыслы неприятеля против него самого, если бы можно было согласовать с общим планом войны постоянное нахождение в этих морях флота более сильного, чем неприятельский, и если бы Франция дала нам возможность стать активными, одолжив нам денег». Корабли и деньги — лейтмотив его крика о помощи. 23 мая 1781 г. он пишет кавалеру де ла Люзерну (de la Luzerne): «Я не вижу, как можно оказать действительную поддержку Южным Штатам и предотвратить угрожающее зло, пока мы уступаем неприятелю в морской силе в этих водах». По мере приближения времени года, благоприятного для активных операций, его жалобы становятся более частыми и настоятельными. Генерал-майору Грину (Greene), который боролся в это время с затруднениями в Южной Каролине, он пишет 1 июня 1781 г.: «Наши дела были внимательно обсуждены со всех точек зрения, и было окончательно решено сделать попытку нападения на Нью-Йорк предпочтительно перед операцией на юге, так как мы не имели решительного господства на воде». К Джефферсону, 8 июня: «Если бы я встретил такую поддержку, какую ожидал от соседних штатов, то неприятель был бы, я надеюсь, приведен к необходимости отозвать часть своих сил с юга для поддержки Нью-Йорка, иначе он подвергся бы неминуемому риску быть прогнанным с этой бесценной для него позиции; и если бы, по счастливому стечению обстоятельств, мы приобрели превосходство на море, то его разгром был бы неизбежен... Пока мы остаемся слабейшими на море... разумная политика требует, чтобы мы попытались выручить место, терпящее бедствие (т.е. юг), диверсией, скорее, чем немедленной посылкой туда подкреплений». К Рошамбо, 13 июня: «Ваше превосходительство, припомните, что мы смотрели на Нью-Йорк, как на единственно целесообразный объект при настоящих обстоятельствах; но если бы мы были способны добиться превосходства на море, то, может быть, мы смогли бы найти другие, еще более целесообразные и столь же желательные объекты». Около 15 августа были получены письма от де Грасса, извещавшие об отплытии его к Чесапику. И корреспонденция Вашингтона с тех пор свидетельствует о деятельных приготовлениях к кампании в Вирджинии, базировавшейся на так долго задержавшемся флоте. Упадок духа де Грасса и его намерение идти в море после того, как он узнал, что английский флот в Нью-Йорке получил подкрепления, вызвали умоляющее письмо Вашингтона, помеченное 25 сентября, которое слишком длинно для цитирования; но когда опасность прошла, уверенность вернулась к Вашингтону: на следующий день после капитуляции он пишет де Грассу: «Покорение Йорка... честь которого принадлежит вашему превосходительству, сильно предупредило (во времени) наши самые пылкие ожидания». Затем он продолжает торопить его с продолжением операций на юге, поскольку осталось еще так много благоприятного времени: «Общее морское превосходство британцев до вашего прибытия дало им решительные преимущества на юге в виде возможности быстрой перевозки их войск и запасов, тогда как огромные сухопутные переходы наших подкреплений, слишком запоздалые и дорогие во всех отношениях, подвергли нас разгрому по частям. От вас, ваше превосходительство, будет поэтому зависеть положить конец войне». Де Грасс, отказав ему в помощи на этот раз, выказал, однако, намерение содействовать ему в кампанию следующего года, и Вашингтон немедленно соглашается: «Мне нет необходимости настаивать перед вашим превосходительством на безусловной необходимости в морской силе, способной дать вам абсолютное господство в этих морях... Вы изволили заметить, что каковы бы ни были усилия сухопутных армий, — флот должен иметь решающий голос в настоящей борьбе». Две недели спустя, 15 ноября, он пишет Лафайетту, собирающемуся отплыть во Францию: «Так как вы выразили желание знать мое мнение относительно операций в следующую кампанию, то я, без утомительных доводов, заявляю коротко, что исход, безусловно, зависит от морской силы, которая будет действовать в этих морях, и от времени ее появления в следующем году. Никакая сухопутная сила не может действовать решительно без наличия морского превосходства... Никто не сомневался и не сомневается в неизбежности полного истребления британских сил в Каролине и Джорджии, в случае, если бы граф де Грасс мог продлить свои операции еще на два месяца». Таково, по мнению почтенного главнокомандующего американскими армиями, было влияние морской силы на борьбу, которую он направлял с таким большим искусством и с таким бесконечным терпением и которую, несмотря на величайшие испытания и препятствия, он довел до славного конца. Могут заметить, что американцы испытывали такие затруднения, несмотря на большие, удостоверенные убытки, наносившиеся британской торговле крейсерами союзников и американскими каперами. Этот факт и незначительные результаты общей войны, подчиненной в то время задаче уничтожения торговли, показывает второстепенное и нерешительное влияние такой политики на великие проблемы войны.  

Интересные разделы

 
 
© All rights reserved. Materials are allowed to copy and rewrite only with hyperlinked text to this website! Our mail: enothme@enoth.org